Вор.

Пата вдыхал полной грудью чистый разряженный воздух, такой холодный и сладкий, какой может быть только высоко в горах. Еще он ощущал густой аромат крепкого, только что заваренного чая – утренний чифирь – не привычка, и даже не традиция, скорее образ жизни, целая философия.

Взгляд его ласкали бледно-розовые, освещенные первыми лучами солнца горные пики, а слух звонкий детский смех, доносившийся из дома. Это была Марго. Не смотря на то, что ей еще не было и шести лет, она вставала ни свет, ни заря и помогала матери по хозяйству. Этот смех для Паты был как бальзам на душу и, когда он слышал его, то не жалел ни о чем. Если бы не семья, Пата давно уже стал бы вором. Его хотели кароновать еще когда ему исполнилось двадцать один, но тогда он сам посчитал, что еще не готов для этого. Багаж мудрости за его плечами, приобретаемой одним лишь опытом, был, как он считал тогда есче слишком легким.

С тех пор прошло уже десять лет. Позади была искалеченная нелегкой дорогой судьба и реки невыплаканых слез. Позади были восемь лет тюрем и лагерей, с такими короткими просветами счастья, что порой он даже не верил, что это происходит с ним по настоящему. Пата по-прежнему назывался «бродягой», хотя авторитет его признавали не только коронованые воры, но и бандиты и даже малолетки, для которых авторитетов не существовало. К Пате, грузину со славянской душой, за советом приходили все. Пата жил строго, по старым воровским понятиям и за это его уважали даже красноперые. Хотя мусора, отобрали у него не только свободу и здоровье, они искалечили его душу. Единственным лекарством, чудодейственным бальзамом для него оставался этот звонкий смех, который наполнял смыслом его забытую Богом жизнь.

Он слушал звонкий смех, своей маленькой дочери и сам тихо улыбался во сне, когда кто-то начал толкать его в плечо. Вмиг все исчезло: и свежий ветерок, и горы, и смех дочери. Остался только аромат чая, но и он был уже не тем. Пата открыл глаза. Перед ним был Вано, или просто Ваня, конь смотрящего за бараком Лютого. Пата с трудом сдержался, чтобы не дать ему в роговой отсек. Он повернулся на другой бок и, зажмурившись попытался вернуть свой дивный сон.

-                    Пата, тебя Лютый в шуршу маячит, - не унимался Вано, аккуратно трогая его за плечо.

-                    Чего надо?

-                    Не знаю. Сказал срочно маякнуть.

Пата стряхнул с себя одеяло вместе с остатками сна и пошел за Иваном. Он собирался пожурить Лютого, но зайдя в шуршу и увидев у того в руках мобилку, тотчас забыл об этом.

-                    Тебе жена звонила, - сказал Лютый, протягивая телефон. – Я сказал, чтобы перемaячила минут через пять.

Пата взял трубку и, в тот же миг она завибрировала у него в руке.

-                    Да? – тихо ответил он. – Здравствуй дорогая.

Он взглянул на Лютого и заговорил по-грузински. Лютый встал и вышел из шурши.

-                    А теперь Марго позови, - сказал Пата решив с женой необходимые вопросы. – Здравствуй доченька, здравсвуй мое солнышко. Ну как ты?...Что?...Скучаешь за папой. Моя ты девочка. Папа тоже за тобой очень, очень скучает…Маме помогаешь?...Хорошо. А друзей много?...Друзей много, а игрушек мало…Какую игрушку хочешь?...Куклу? хорошо, радость моя. Папа скоро приедет и украдет тебе куклу.

-                    Шары! – раздался крик на бараке.

В тот же миг в шуршу влетел Лютый.

-  Пата, шары, мусора, сбивай трубу.

Пата уже приподнял половицу и тусовал мобилку в выдолбленый в цементном полу карман. Спрятав телефон, зеки разложили  коробку с нардами и стали, как ни в чем не бывало кидать зары по доске.

-                    Побазарить хоть успел? – спросил Лютый.

Пата не ответил. Он был далеко отсюда. Он любовался восходом солнца в горах и слушал звонкий детский смех.

               Заочница

            (без цензуры)

Вы уж извините, что тревожу Вас

В этот может ранний, может позний час.

Адресок случайно в руки мне попал

И с того момента сон я потерял.

Родом я ростовсий – весь интелигент,

Так что не приступный буду элемент.

У меня на книжке тысячи лежат,

Много красных девиц мною дорожат.

Я на том кончаю, шлю Вам свой привет,

Нежно обнимаю.

                              Колотов Рoберт.

Здравствуй милый Роберт, пишет Таня Вам.

Вы не сомневайтесь, я ответ Вам дам.

Мне уж девятнадцать будет скоро лет,

Я на вид красавица, это не секрет.

Хлеба я не вижу, ем лишь пирожки,

И с тортов снимаю лишь одни вершки.

Папа мне машину обещал купить.

Так что, я надеюсь, сладко буду жить.

Я на том кончаю, шлю Вам свой поклон,

Нежно обнимаю.

                              Таня Дурогон.

Здравствуй моя Таня, получил письмо.

Сердце разрывает молодцу оно.

Так что ты иголки, котик, высылай.

Чтоб не заржавели, в сало повтыкай.

Я на том кончаю, шлю Вам сой привет,

Нежно обнимаю.

                               Колотов Роберт.

Здравствуй милый Роберт, пишет Таня Вам.

Вы не сомневайтесь, я ответ Вам дам.

Слушай милый Роберт, Ты кончай гнилить.

Не пора ли лучше правду говорить?

Ты писал о сале. Я скорблю весьма.

Я не получала этого письма.

Я на том кончаю, шлю Вам свой поклон,

Нежно обнимаю.

                               Таня Дурогон.

Ах Ты ковырялка, ебанная в рот.

Я ведь так и думал – бабы это скот.

Про какую правду, про какую честь,

В этой подлой ксиве я хотел прочесть.

Пирожки с тортами в жопу затолкай

И ебало, стерва, меньше открывай.

Я пятнадцать пасок нынче отбомбил.

Вас, холяв безмозглых, как хотел крутил.

Так что Ты, коблиха, глотку заглуши

И такие ксивы больше не пиши.

Я на том кончаю, шлю Вам свой привет,

Нежно обнимаю.

                              Колотов Роберт

Что Ты, змей поганый, стойло утерял?

Зря, козел вонючий, жучку обругал.

За такие речи выколю шнифты.

Я таких мочила, знал бы сколько ты.

Ты почто мне гониш, ебаный мудак?

У меня на холке зоны четвертак.

Говоришь на книжке тысячи лежат?

Много твоей жопой членов дорожат.

Гомик ты ростовский, весь интелигент,

Сколько в твою жопу вход-абонимент?

Так что, пидар хуев, хватит гнать пургу.

Я таких пернатых видела в гробу.

Я на том кончаю, шлю Вам свой поклон,

Нежно обнимаю.

                              Таня Дурогон.

                           Буряк.

«Доброе имя лучше дорогой масти» Еккл 7:1. Толковые слова -  древние, мудрые. Правда, толкует их каждый по-своему.

Вася Кольчуга о мастях знал все. Он мог говорить об этом часами, особенно раскурив трубку мира. Узкие щелочки скрывали его вечно убитые глаза, просеивая живой озорной взгляд, от которого не утаить было ничего -  ни изъянов, ни достоинств, ни правды, ни лжи, ни даже самых сокровенных мыслей. Лицо его было таким же живым, как и взгляд, и каждый раз удивляло разнообразием своих масок. Создавалось впечатление, что мимических мышц у него в два раза больше, чем у остальных. Сам он был сухой, но крепкий и очень хорошо сложен. Вдобавок к этому, весь верхний плечевой пояс у него покрывала красивая татуировка в виде рыцарских доспехов, за что он и получил свое прозвище. Впрочем, говорить, как известно, не мешки ворочать. А за Kольчугу говорили его работы. Вася был лучшим кольщиком в зоне. За четырнадцать лет, которые он провел в этих стенах, он стал не просто профессионалом, он стал настоящим художником. Его работы всегда отличались своей самобытностью и оригинальностью. Это были не шаблонные оскалы тигров и волков, не безликие иконы, не холодные звезды и кресты. Он писал по-живому и его работы также оживали под искусной иглой мастера. Это были настоящие картины, произведения искусства. Многие из почитателей его таланта до сих пор спорят, какая из работ заслуживает места на вершине пьедестала. Сам Кольчуга отдавал предпочтения в своем творчестве библейным сюжетам. Его «Падение Иерихона» было чем-то совершенно невообразимым и непостижимым для простого человека. Учитывая то, что бил он ее не специальной краской, и даже не тушью, а самой обыкновенной жженкой, богатство цвета, причудливая игра света и тени, грандиозность сюжета и совершенство в самых мелких деталях вплоть до песчинки, вплоть до конского волоса, делает это творение бесспорным шедевром. Сюда же народная молва приписывает его «Богоборца», «Воинство небесное», «Рука карающая» и «Рука прощающая» и многие другие. Жаль, что нет тех слов, которыми можно было бы описать эти работы. Это нужнo видеть. Восторг и смятение, которое пробуждают они в самых тайных уголках души человеческой не оставляют никакого сомнения в том, что это творение рук гения. Трагедия заключается лишь в том, что наследие это не достанется потомкам, потому как так же смертно, как и счастливые обладатели этих не мастей и не наколок – этих великих полотен.

Конечно же, Вася Кольчуга не родился гением. Когда он заехал в зону с пятнашкой на гриве, что навесил ему суд за убийство, он оказался перед выбором: либо весь срок бить камень в карьере, либо зарабатывать себе на кусок хлеба своими руками. И так как руками этими отродясь ничего не делал и не умел, пришлось научиться рисовать и бить масти. Первые несколько лет набивал руку на непутях. С кем он только не поработал тогда: черти, кони, шныри – к нему приходили все, кроме разве что петухов, потому что он не отказывал никому. Правда и портаков тогда сделал он не мало, но какой спрос за непутей.

Количество породило качество.

Его первой серьезной работой стал «Дон Кихот», которого заказал себе бугор отряда. Тот подгонял на Сервантесе и сам видел себя последним рыцарем. Кольчуга отговорил его бить масть на плече и, вместо этого выполнил работу на передней поверхности бедра так, что копыта Росинанта спускались ниже колена, и при ходьбе сгибались и разгибались, повинуясь движениям сустава. Этот Дон Кихот чем-то напоминал «Всадника смерти» Сальвадора Дали. Но зеков мало беспокоила проблема плагиата и Кольчугу признали как мастера.

С той поры Вася стал более разборчив в клиентах. Теперь это были стояковые козлы, толковые мужики и, конечно, блатные. Уже недостаточно было быть платежеспособным заказчиком. Чтобы обзавестись Васиной наколкой, теперь нужно было строить с ним отношуху. Кольчуга же знал себе цену, потому жил в зоне ни в чем себе не отказывая. К его чести будет сказано, что ему и нужно было то совсем немного: курыть-варыть, банка сгухи да пятка хорошей травы на каждый денек в радость.

Когда же его подмаячил сам Дунай, который был положенцем и на то время стоял в ответе за общее по лагерю, Кольчуга вообще стал фигурой неприкасаемой. Дунаю он расписал спину Киево-Печерской Лаврой, а позже набил того самого «Богоборца» на груди.

За долгие годы тюрьмы, своим трудом и талантом он заслужил право жить в свое удовольствие. За эти годы многое поменялось: и зона, и люди, и понятия. Он досиживал свой срок и смотрел на эти перемены сквозь конопляный дым с тихой иронической улыбкой.

Так он смотрел сейчас на Грыню, волобуевского бычка, который уже давно наводил с ним мосты. Вот и сегодня он зашел к Васе в шушу с заваркой хорошего кофе и каким-то порожняковым рассказом. Грыня мурчал безбожно. Он раздувал щеки, раскидывал пальцы и говорил, говорил, говорил, пока наконец Кольчуга его не остановил.

-                                            Слышь, голова, вяжи. – Вместе со словами Кольчуга выпустил густые клубы едкого дыма. Он так и не избавился от привычки курить дешевые сигареты. – Давай, не томи уже, говори, чего надо.

Грыня с трогательной нерешительностью опустил глаза.

-                                            Наколку хочу, - промычал он.

-                                            Наколку? Яку ще наколку? – передразнил его жлобский суржик Кольчуга.

-                                            Може, звезды якись.

-                                            Шо?

-                                            Ну звезды…там на колени, чи на плечи.

Кольчуга смотрел на Грыню все с той же насмешливой улыбкой на губах, но уже с невыразимой тоской в глазах.

-                                            Может лучше орла двухглавого? – уколол он, но Грыня сарказма не понял.

-                                            Ну, я не знаю. Може орла мени не можна?

-                                            Чего?

-                                            Ну, я не знаю.

В шуше повисла пауза, подобно дыму, который, не выветриваясь, так и стоял плотной завесой. За этой завесой Грыня не заметил шальной искорки, вспыхнувшей в глазах Кольчуги и в миг развеевшей несвойственную им мимолетную тоску.

-  Короче, малой, уговорил, - сказал весело Кольчуга. – Набью тебе мастюшку блатную. Снимай лепень, подставляй спину.

Кто-то хмыкнул, кто-то сдержался, чтобы не заржать.

Первым заговорил смотряга:

-                                            Кольчуга, ты не слишком загоняешься? Это, по-моему, уже лишак.

-                                            Почему лишак? В самый раз.

-                                            Да ты ж ему всю спину иcпоганил.

-                                            За чем пришел, то и получил.

-                                            Я звезды хотел, - вмешался в разговор Грыня.

-                                            Завали дуло, ты, звезда, - рявкнул на него смотряга.

Кольчуга прикрыл лицо рукою, но по вздрагивающим плечам было видно, что он смеется.

-                                            «Бич для осла, узда для коня, палка для глупого» - продекламировал он, немного успокоившись.

-                                            Кольчуга, но ты тоже палку перегнул, - обратился к нему смотряга.

-                                            Не знаю, по-моему, в самый раз. Каждому свое.

-                                            А забить сможешь?

Все в зоне знали, что Кольчуга может забить любой портак. К нему приходили даже мусора, чтобы исправить свои армейские наколки.

-                                            Забить?

-                                            Да. Кольчуга, не исполняй, так не делается.

Кольчуга знал, как делается, он знал, как правильно, и мог довести и обосновать это любому. В его глазах снова мелькнула искорка.

-                                            Забить?- повторил он. – Хорошо, давай забью.

 На спине у Грыни красовался все тот же буряк, но теперь поверх него были набиты, как настоящие, две широкие доски крест на крест, как заколачивают ставни заброшенных домов. Судя по древесному волокну, доски были сосновые.

Забил…

Базара нет.

       Блатная лирика.

Усталость, нервы, зло, разлука,

Безумство, отупенье, скука,

Ненужность, сырость, холода,

Насмешки, тухлая вода,

Еда без соли, как обьедки,

Деза, отключены розетки,

Вши, бельевухи, тараканы,

Проверки, шмоны, деребаны,

Свиданка, передача, ксива,

Параша, сапоги для слива,

Купехи, нары, баландёр,

Прожарка, суки, контролёр,

Кормушка, сечка, карантин,

Заборы, решки, вазелин,

Босота, черти, мужики,

Петушки, крысы, мышаки,

Причалы, кони и запалы,

Чай, сигареты, мыло, сало,

Ячейки в глубине стола,

Общенье, рамс, жила-была,

Прогулка, дворики, тосы,

Дубинки, скатки и боксы,

Стаканы, блоки, корпусной

Смотряга, жайвер и блатной,

Хозяйка, кумовья, бугры,

Убийцы, фраера, воры,

Этап, контрактник, осужденка,

Центра – конфеты, мед, сгущенка,

Игра, фуфлыга, зарик, масть,

Подняться, заново упасть,

Запрет, заточка, пулемет,

Людское, братсво, черный ход,

Суд, приговор, спецчасть, ТЗ,

Конвой, столыпин, кпз,

Чехлы, броня и раздупленье,

Свобода, смутное сомненье

Куда я, вашу мать, попал?

На кичу – крытая, централ.

                            Утренний туалет.

Сказать, что ИВС в нижнем городе было самой вонючей из всех выгребных ям -  это не сказать ничего. Сразу внесу ясность для людей, далеких от криминала, что аббревиатура ИВС расшифровывается как «изолятор временного содержания» и является учреждением пенициарной системы. А если быть точнее, то это ни что иное как распределительный пункт, промежуточный этап для преступников всех мастей, следующих из территориальных отделений милиции в СИЗО (значение этой аббревиатуры, думаю, общеизвестно).

Не стану также описывать, чем именно ИВС в нижнем городе заслужило репутацию самой вонючей выгребной ямы. Содержимое подобных ям также известно каждому и, наверное, не стоит использовать эту грязь в качестве красок для своего холста. Исчерпывающей характеристикой этого учреждения может стать тот факт, что все его постояльцы любыми правдами и неправдами искали возможности избежать печальной участи поселиться на неопределенное время в эти номера. Но процедура требовала. Это был обязательный пункт в этапировании подследственных до места их содержания под стражей до суда. Но, как известно, в каждом правиле есть свои исключения. В данном случае исключением были серьезные проблемы со здоровьем у этапируемых арестантов. Тогда их либо свозили на больничку, либо просто возвращали в райотдел. В свете последних скандалов со случаями злоупотребления властью работниками МВД, никто из милицейских чинов не хотел брать грехи своих коллег на себя. Mетоды работы оперов, следователей и дознавателей, к сожалению, несколько устаревшие и имели ряд побочных ефектов, что отражалось на здоровье подследственных. Поэтому, если привозили этап, где один из арестантов харкал кровью, или был синим от побоев, его не принимали. Зная это, матерые волки, не желавшие ближайшие недели, если не месяцы, провести в обществе наркоманов на кумарах, бомжей, просто чуханов и еще неизвестно кого, вшей, клопов размером с колорадского жука, неизменной утренней пиздюлины от продольного (дамы его метко окрестили «промежным»), и все это в обстановке невыносимой тесноты, духоты и антисанитарии…Для кого-то тюрьма – родной дом. Но уже после суток пребывания в камере ИВС, даже самый требовательный экземпляр сочтет тюрьму родным домом... Так вот, матерые волки, зная это, естественно не могли не использовать свое знание себе во благо. Дабы избежать этапа на тюрьму через ИВС, арестанты мастырились, т.е. симулировали различные болячки, это считалось высшим пилотажем, потому как успех в этом деле сопутствовал далеко не каждому.

Одним из таких матерых волков был Леха Сумарик. Он сидел в раскаленном под июльским солнцем жестяном ящике ментовского «бобика» и истекал потом. Фарт оставил старого жульмана и сегодня его везли на ИВС уже второй раз. Первый заход имел место пару дней назад и Леха тогда предусмотрительно замастырился под сифилис. Скатав пальцами из черного хлебного мякиша тонкую колбаску, он тогда, за несколько часов до етапа, акуратно вставил ее себе в мочеиспускательный канал. Мастырка сработала: за то время, пока его везли, хлеб размок, превратившись в отвратительного вида вязкую массу и обрел резкий специфический запах. Принимающий дежурный врач был однозначен в своем диагнозе. Леху не приняли, вернув обратно туда, откуда его привезли. Но там мусора, не имеющие медицинского образования, тем не менее не были столь однозначны в диагнозе и после беглого осмотра и доверительной беседы распознали в Сумарике симулянта. Теперь, после неудачной попытки закосить, у Лехи болели ребра и тяжело было дышать. Экспериментировать больше не было смысла. Собственно, не было ни сил, ни здоровья и он смирился с тем, что на сей раз петлянуть не удастся. Он сидел, обливаясь потом и берег дыхание.

После двух с половиной часов тягомотины с очередью, медосмотром и документами, Леху, наконец, закрыли в стакане. Там было прохладно - а это все, что сейчас ему было нужно. Маленькое помещение метр на два заперли тяжелой дверью и сразу воцарилась полная тишина. Леха рухнул на узкую скамью и, опершись на стену, закрыл глаза. Но насладиться этой тишиной ему так и не удалось. Щелкнул замок, и внутрь втолкнули человека. Он ничего не сказал, тихо сполз по стене на пол и так и остался сидеть там, сплевывая время от времени кровавые сгустки. Сумарик никогда не был словоохотлив, а судьба этого доходяги волновала его лишь как незначительный эпизод такого длинного и такого тяжелого дня. Тем более, от него не ускользнули характерные хрипы, которые вырывались у парня из легких и не сулили тому ничего хорошого. Картина ясная – бедолага попал под хороший пресс, а подробности Сумарика интересовали мало. Вопросов он не задавал. Излишний интерес к чужой персоне в этих стенах воспринимается нe как доброжелательный жест, а скорее как повод дать по пасти. На любой вопрос можно услышать один и тот же ответ: «С какой целью интересуешься?». Повсюду суки, на суках едут и суками погоняют. Каждый может оказаться красноперой куркой.

Сумарик сидел молча. Погрузившись в свои мысли, он с безразличным видом разглядывал своего сокамерника: серый человек из серой толпы. Тот отвечал ему взаимностью. Так они делили два квадратных метра в течении нескольких часов, и когда наконец-то дверной замок снова громко щелкнул, Леха не без удивления заметил, что мысли его в этот миг удивительным образом были заняты этим человеком напротив. Абсолютно посторонним, чужим человеком.

Из конверта арестантов подняли в одну камеру, где пути их разошлись по разным углам. Хата была битком забита людьми. Ни нар, ни какой-либо другой мебели не было. Люди лежали бок о бок, как шпроты в банке,  на помосте, похожем на сцену. Леха расположился в углу, у стены. Его ослабший спутник устроился в противополжном углу, возле параши.

Этот бесконечный день, похоже, все-таки закончился. После полуденного зноя пришла долгожданная ночная прохладa, но это не принесло желаемого облегчения. Воздух в камере был спертым, а результаты жизнедеятельности трех десятков мужчин делали его еще и зловонным. Невероятная сырость лишь придавала пикантности этому лютому фитококтейлю.

Стены, покрытые шубой, не давали возможности сфокусировать взгляд в какой-то точке, рассеивая его в пространстве, и Леха закрыл глаза, давая им отдохнуть. Он рассчитывал немного поспать, но вместо этого в своих мыслях  вновь встретил своего нового знакомого. Он по-прежнему оставался для Сумарика абсолютно нейтральным персонажем. Совершенно ничего не значил для Лехи и, не смотря на это, плотно засел у него в голове. Кто он? Откуда? Что привело его сюда? Что с ним произошло? Может, ему требовалась помощь, но он был человеком слишком гордым, или слишком испуганным, или слишком слабым, или слишком сильным, чтобы попросить об этом. Может, эта встреча не так уж мимолетна? Леха всегда обращал внимание на знаки, придавая им большое значение. Какой знак таила в себе эта встреча? Нужно завтра заговорить с этим человеком. Нужно узнать его имя. Нужно поделиться с ним последним, а половину его груза взять на себя. Нужно разделить его нужду, в конце концов, все в этих стенах испытывают лишения, деля их между собой, правда, не всегда поровну.

Когда Леха открыл глаза - было уже утро. Он даже не заметил, как уснул. Леха приподнялся на локте и осмотрелся. В хате все как будто спали, издавая разнообразные звуки, от тихого сопения до заливистого хрюкания, то и дело ворочаясь под безжалостными укусами клопов. Лехa встал и аккуратно, пытаясь никого не разбудить, начал пробираться k параше. Почти достигнув своей цели, он вдруг заметил своего вчерашнего знакомого. Тот сидел в той же позе, что и вчера, навалившись на стену. На лице у него замерла какая-то странная, тихая улыбка. Как будто оставленная там солнечным зайчиком.

Откуда здесь взяться солнцу?

Сам не понимая зачем, Леха склонился над ним и пожал его безвольную руку.

-                    Приятно понакомиться, - сказал он, вглядываясь в это уже такое знакомое лицо и пытаясь разгадать секрет его безмятежной улыбки.

Человек не ответил. Рука была теплой.

Леха сходил на парашу, где просидел добрых четверть часа. Казенный харч в замесе с еще свободскими пирожками тужил его запором. Затем он умылся. Делал это долго и тщательно. Что тут скажешь – чистота залог здоровья, тем более в этом рассаднике бактерий и вирусов. Покончив с утренним туалетом, Леха уже хотел пробираться обратно к своим пожиткам, когда вспомнил о своем приятеле.

-                    Доброе утро, Америка, - сказал Леха негромко, пытаясь разбудить его одного.

Реакции ноль.

-                    Пора вставать, граф, солнце уже в зените, - снова попытался пошутить Сумарик.

Он опять взял за руку своего нового приятеля. Тот не отвечал.

Рука была холодная.

Утюг

Сегодня Верховный Суд начинал работу по расмотрению касационной жалобы в деле №…, именуемом иначе как дело «Топ-Сервиса». После вынесения приговора год назад судом первой инстанции, никто не сомневался, что точка в этом резонансном деле еще не поставлена. «Резонансное дело» - звучит довольно сухо, когда речь идет о суммах не многим меньше национального бюджета. Топ-Сервис являлся одним из мощнейших товарно-финансовых объединений страны, основные учредители и активные участники которого оказались тогда на скамье подсудимых. Люди далеко не бедные. Но миллионы не спасли. Оказалось что деньги решают не все, но скорее у кого-то этих денег оказалось больше. Из восемнадцати человек, проходивших по делу в качестве обвиняемых, шестеро плучили п.ж. – т.е. пожизненное заключение. Дело насчитывало сто двадцать томов, в которых рассматривалось двадцать четыре эпизода, два из которых лишь были доказаны по ст.206 и ст.115 УК Украины. Суд счел это достаточным, чтобы вынести шесть приговоров с наивысшей степенью покарания. Остальные фигуранты получили срока от восьми до пятнадцати лет лишения свободы. Сразу после обьявления приговора, адвокаты подсудимых собрали пресс-конференцию, где много было сказано о нарушении всех прав человека и гражданина, о заказном характере дела, о властном произволе и чуть ли не терроре правящих кланов, об экономической и политической подоплеке. Также прозвучало заявление о немедленной подготовке и последующей подачe кaссационной жалобы.

 Сегодня был первый день рассмотрения этой жалобы. Сегодня дело «Топ-Сервиса» будет рaскрыто заново и кто-то получит новый шанс, а, может, лишится последней надежды. Кто-то снова увидит солнце и полной грудью вдохнет "свободный" воздух, а кто-то остаток своей жизни проведет в тюремной камере. Люди, от которых это зависело целиком и полностью, молча сидели в мягких кожаных креслах за небольшим журнальным столиком и наслаждались утренним кофе. Их было двое – судьи Верховного Суда: Арсений Данилович, с аккуратной бородкой и ухоженными усами, и гладко выбритый, но с усталым взглядом и глубокими морщинами, Александр Александрович.

-        Анекдот не желаете, Сан Саныч? – вежливо осведомился Арсений Данилович.

Он покончил с кофе и теперь, откинувшись на спинку кресла, с довольным видом поглаживал себе бороду. Александр Александрович поднял на него усталый взгляд, полный холодного безразличия.

-        Сейчас не до шуток, коллега, - ответил он, немного помолчав.

-        А сегодня позвольте узнать что, постный день? – не унимался Арсений Данилович, у которого, судя по всему, было отличное настроение.

Глядя на эту напускную веселость, Александр Александрович не удержался и тоже улыбнулся. Делал он это, видимо, достаточно редко, потому как неумело выдавил на своем изрезанном морщинами лице улыбку сардоническую, даже пугающую, от которой Арсению Даниловичу сразу сделалось не по себе.

-        Делу - время, потехе - час, коллега, - сухо, с едва уловимыми нотками цинизма, сказал Александр Александрович, видимо желая закончить эту беседу, но, еще немного подумав, продолжил: - Вас никогда не тяготил груз ответственности?

-        Нет. О чем вы?

-        Я об ответственности за чужие жизни. В конце концов, мы ведь решаем судьбы людей.

Арсений Данилович смотрел на коллегу с нескрываемым удивлением.

-        Что это на вас нашло? – спросил он.

-        Я начал думать об этом сравнительно недавно, после того громкого дела, сестры-близнецы, помните?

-        Признаться, не припоминаю.

-        Ну как же, дело сестер близнецов…- Александр Александрович провалился глубже в кресло, устраиваясь там поудобней и, как будто давая своему коллеге время вспомнить. – Две сестры-близняшки, с детства не разлей вода. Делили все: куклы, гардероб, книги, первые сигареты, косметику. Да что там – сокровенное – мысли, секреты, тайны. А мужика поделить не смогли. Когда одна из сестер влюбилась и даже собиралась замуж за хорошего парня, вторая ей по черному завидовала. Однажды, когда первая собиралась на свидание и гладила платье, в которое хотела нарядиться, между ними произошла ссора. Предлогом, собственно и стало это злополучное платье, которое они так и не смогли в тот день поделить. В результате вторая сестренка оказалась расторопней и произошло убийство на бытовой почве. Представьте, коллега, она убила сестру утюгом.

Александр Александрович сделал паузу, чтобы подкурить сигарету, затем он продолжил:

-  Спустя некоторое время на место преступления явился парень убитой. Сестра впустила его в дом, сразу призналась в убийстве, и заодно в своей несчастной любви к нему. Она убеждала его в искренности своих чувств, клялась, что готова на все ради него одного, говорила, что сестра никогда так не любила его, как она, что она лучше, что она сделает его счастливым, а внешней разницы он даже не заметит.

Такого поворота событий Арсений Данилович, похоже не ожидал. Во всяком случае теперь история отображалась живым интересом на его лице.

-        Тяжело сказать, какую реакцию в этой ситуации можно назвать адекватной, - продолжал свой рассказ Александр Александрович, - но парень отреагировал достаточно жестко. Я бы даже сказал жестоко. Он схватил все тот же утюг и проломил девушке голову. Вероятно он сделал это в состоянии аффекта. Но потом он совершил поступок, не поддающийся ни какому обьяснению. Тем же утюгом он убил вернувшуюся домой мать близняшек. Пожалуйста, имеем три трупа.

-        Зачем?

-        Говорю же вам, не знаю. Может, хотел избавиться от свидетеля. Впрочем, он и сам, видимо, осознал тяжесть и бессмысленность содеянного, потому что повесился, не дожидаясь милиции, смастерив удавку из провода от все того же утюга.

Александр Александрович замолчал, давая коллеге возможность переварить услышанное. Спустя минуту он подкурил еще одну сигарету и задумчиво сказал:

-        Да громкое было дело, очень громкое, странно, что вы не помните. П.Ж. дали…

Пауза.

-        Пожизненное? Кому?

Александр Александрович затушил только что прикуренную сигарету в пепельнице и взглянул на Арсения Даниловича своими стеклянными глазами.

-        Кому? Утюгу, конечно. Утюгу, дорогой мой коллега.

Он встал и пошел к двери. Уже взявшись за ручку повернулся и повторил свой этюд с улыбкой.

-        Делу - время, потехе - час. Пойдемте, коллега. Встать, Суд идет.

Глава пятая.

Март-апрель

Темно. Наверное, глубокая ночь. Днем из-под двери выбивается свет. А может все наоборот – свет за дверью включают только по ночам. Я так давно не видела солнца, что если бы взглянула сейчас на него, то наверняка бы ослепла.

Кто же глядит на солнце?

Тот, кто хочет навсегда погрузиться во тьму.

В этой кромешной тьме время, как будто останавливается. Я всегда знала, что время – величина непостоянная. Как долго тянутся минуты на скучных лекциях, или в стоматологическом кресле, и как незаметно и стремительно пролетают они, когда хорошо, когда мы счастливы, когда радость переполняет наше существование и мы хотим, чтобы радость не кончалась. Каждый хочет быть счастливым. Но мы всегда почему-то говорим о счастье в прошедшем времени. Всегда лишь вспоминаем о нем. В то время как по-настоящему счастлив тот, кто осознает свое счастье в настоящем. Здесь и сейчас.

Как же здесь темно. Тьма такая густая, что ощущается на ощупь. Я чувствую ее холодные ласки, как она прикасается ко мне, плотно укутывая мое тело в черный саван. Я даже ощущаю, как вдыхаю ее, как растекается она внутри меня, словно смола. Только горячая смола бывает жидкой. Но эта холoдная липкая черная жижа больше ни на что не похожа. Она  может задушить, но не делает этого. Даже если я ее об этом попрошу. Особенно если я попрошу.

Март-апрель-май

Все болит. И внутри и снаружи.

Он продолжает трахать меня каждый день в своей студии. Всегда по-разному, и не всегда сам. Каждый день новый фильм, каждый день новый сюжет. Теперь он начал меня бить, пытать…

Какая сука смотрит это кино? Что может заставить человека смотреть на это? Какие бесы движут этой страстью?

А он, мой безликий мучитель, будто выполняет рутинную, хоть и ответственую работу, с безучасным прагматизмом и холодной педантичностью. Я даже не испытываю к нему ненависти. Я не испытываю к нему вообще ничего. Все мои чувства атрофировались. Только боль…

Боль я с каждым днем чувствую все слабее. Слышала у кого-то, Достоевский вроди бы, что нет счастья в комфорте – покупается счастье страданием. Может, оно уже рядом?

Наверное, я просто медленно умираю.

Март-апрель-май

Когда у меня начались месячные, первый раз я потеряла сознание от одного вида крови. Еще раз такое было у меня уже несколько лет спустя, когда я резала хлеб на себя, и чуть не отрезала большой палец. Раскроила его тогда до самой кости. Нож был таким острым, что я и боли не почувствовала. Боль пришла позже, вместе с сознанием.

Я с детства боялась стоматологов и слишком чутко реагировала на красное.

Оказывается, ничего страшного. Зубы уцелели не все, зато шрамов новых много. Вот, совсем свежие. И эта гематома под глазом, тоже шрам. Я вся уже в шрамах, а боль притупилась. От вида крови сознание больше не теряю, а жаль. Хорошо было бы отключиться, и очнуться уже когда он кончит. Но чтобы отключить меня, он бьет меня теперь не менее пяти минут. Тело мое черствеет к этим побоям с каждым днем все сильнее. Боль становится безразлична. Она становится привычной, обыденной. Это и есть благословенная награда мученика – гормональный наркоз. Во что же верить?

Март-апрель-май

Больше я не вижу снов.

Каждый раз, пытаясь уснуть, считаю звезды. Мириады огней сливаются в созвездия. Созвездия – обрывки наших снов. Только тот, кто видит звезды в черной пустоте, может видеть сны.

Последний сон я видела очень давно, даже не помню когда. Не помню и многое другое. Очень ослабла память. Наверное, побочное действие препарата, который он ежедневно колет мне в вену.

Что это? Зачем он это делает? Наверное, хочет, чтобы я забыла что-то очень важное. А я забыла все свои сны. В памяти остались лишь какие-то обрывки. Они складываются в причудливые узоры, как в калейдоскопе, но почему-то картинка черно-белая. Строгая геометрия линий скрывает в себе абсолютный хаос. Черное и белое. Сознание превратилось в проявленную пленку. Мыслекадры – лишенные цвета и жизни негативы. Я пытаюсь склеивать их в нужной последовательности, но мысли натыкаются на острые бритвы, которые безжалостно кромсают их, убивая прошлое. У меня больше нет ни прошлого, ни будущего. Есть только здесь и сейчас.

Я не вижу снов.

Каждый раз я лежу с закрытыми глазами, не зная, спала я уже, или еще нет. И когда их открываю,  проваливаюсь в бесконечную непроглядную ночь, не зная сплю я  или все-таки уже проснулась.

Фабрика грез.

Show must go on… мотор!

Март- апрель-май

В памяти мелькают женские лица. Десятки, сотни женских лиц. Все такие разные. Каждая неповторима в своей красоте, в своем мире. Я очень тонко чувствую каждый из этих миров. Вхожу в ниx, как желанная гостья. Миры такие разные, но каждый отмечен черной печатью безнадежной печали. Такие разные судьбы, так похожи между собой. Искалеченные души, перевязаны черной траурной лентой. Раны.

На каждый товар – свой покупатель.

Июнь

Лето началось. Я знаю это абсолютно точно. Не знаю, какой день календаря, зато знаю, что сегодня прoшла первая настоящая летняя гроза. Это знание невозможно объяснить, но оно того и не требует, оно просто пришло, а может, было всегда. Чего действительно не знает человек, так это собственной силы, предела своих возможностей.

Каждый, кого создатель одарил своей милостью, имеет пять органов чувств. Но далеко не каждый пользуется ими всеми, очень часто не придавая значения тому, что видит или слышит, тому, что говорит сам. А ведь есть еще и шестое чквство – непостижимая интуиция.

Я знаю абсолютно точно, что сегодня умру. Ножом он перережет мне горло и я умру тихо и спокойно. Не будет боли, потому что нож будет острый. Я вообще ничего не почувствую. Все свои чувства  я раздала людям, которых хотела любить, которым хотела верить.

Вместо эпилога.

Из сводки Министерства внутренних дел Украины:

Последниe исследования, проводившиеся в Украине, показали, что чаще всего жертвами торговли людьми становятся молодые женщины (18-26 лет), преимущественно незамужние, с базовым средним образованием, по большей части жители провинции. Уровень их материального благосостояния можно оценить как низкий и очень низкий.

По даным Международной организации по вопросам миграции (MOM) Украина занимает первое место среди государств Юго-Восточной Европы по количеству жертв торговли людьми. Далее в списке указаны Грузия, Армения, Узбекистан и Россия.

Глава четвертая

8 марта

Сегодня я осталась без подарков. Даже без цветов. Грустно как… не хватает подснежников в майонезной баночке. А больше всего я люблю ландыши, но они появятся только в мае. Как обидно, никто и никогда не дарил мне на 8 марта мои любимыe цветы. Не так уж и отличаются ландыши от подснежников. Наверное, я слишком капризная.

В школе, если мы хотели получить хорошие подарки, то за две недели до этого сами должны были хорошо поздравить мальчишек. Какая все-таки циничная штука жизнь, подарков просто так не дарит. Циничная и жестокая. Ничего не бывает «просто». За все нужно платить. «Просто» - девяносто, «так» - четвертак.

Один единственный раз, когда мне было лет десять, Алеша, мой одноклассник, подарил мне бижутерию. Такой милый наборчик: бусики, сережки с перламутром, браслетик. Все так красивo, просто бесподобно, хоть и стоит копейки. Но разве дети знают цену вещам?

Лишь в детстве мы оцениваем вещи по их достоинству. Самая честная цена – та, которую готов заплатить ребенок.

Он подарил мне свой подарок просто так. И этот подарок тогда казался мне самым дорогим, что у меня есть. Но чувствовала я себя при этом странно, неуютно. Сначала не понимала, почему. Потом все поняла: потому что стала особенной. Мой подарок был не таким как у всех. Такой подарок был только у меня. Значит и я другая, не такая как другие, я особенная. Тогда я еще не осознавала, в чем мое превосходство, лишь позже поняла, какой властью обладает красота. Но, имея власть, нужно еще научиться ею распоряжаться. Тогда же я увидела лишь обратную сторону этой медали – это была черная зависть. Ведь в детстве не бывает полутонов, только черное и белое. Девочки больше не хотели играть со мной, шушукались и хихикали за спиной. Ведь дети не знают, что такое «белая зависть». Это под силу понять только взрослым. Как-то ведь нужно дрессировать собственную совесть.

А я тогда осталась одна.

Нет, одна я осталась позже, когда Алеша на перемене сорвал с меня бусики так, что они раскатились по всему коридору. Мальчишки весело футболяли их ногами по полу, а девчонки уже не тихо хихикали за спиной, а хором смеялись мне в лицо. За что? За то, что я другая, за то, что я лучше, за то, что у меня есть то, чего нет у них.

За что Алешка сорвал с меня бусы? Да просто так, разозлился, что не дала списать ему математику. Просто так ничего не бывает. За все нужно платить, а от перестановки слагаемых сумма не меняется.

Ну, вот, поняла наконец.

Это был последний раз, когда я была смешной. С тех пор я сама делала всех смешными. Было бы смешно, если бы не было так грустно. Серая масса, серые будни, серрый пейзаж за окном.

Неужели в жизни нет места празднику, неужели чудес не бывает.

Как же дед Мороз, как же подарки? Я верю.

Вера, надежда, любовь. Любовь. Любовь.

Ангел хранитель, где Ты.

Спаси и сохрани.

9 марта

Последнее, что я помню это укол.

Потом стало темно.

Март

Не знаю, как долго я была без сознания.

Куда я попала? Что со мной? Почему так жутко болит голова и не хватает воздуха?

В комнате темно, почти ничего не видно, лишь из под двери пробивается тоненькая полоска света. Спертый воздух. Запах плесени. И оглушительно тихо.

Странное чувство. Нет, ничего странного – это еще не сформировавшийся страх. Слишком много непонятного. Непонятно даже, чего боятся, или кого. Этой темноты, или того, что она скрывает, или этого света из под двери, или того, что за ней. Может, нужно бояться боли? Mожет, тишины? Может, неумолимого хода времени, которое безжалостно приближает меня к неизбежному, или же страшнее то, что оно с каждой секундой все дальше и дальше отдаляет меня от редких счастливых мгновений моей жизни, растворяя в прошлом все, что было мне дорого.

Мне страшно, я уже знаю это, я это чувствую. Но я не знаю, чего я боюсь.

Неосoзнанная неизвестность – это самое страшное. Страшнее нет ничего.

Март

Глаза привыкли к темноте.

Комната похожа на тюремную камеру, как я ее себе представляю: голые кирпичные стены без окон, твердая кушетка, как полка в плацкартном вагоне. Рядом с кушеткой тусклые очертания табурета. На нем как будто пластиковая бутылка с водой.

При виде жидкости горло обожгло жаждой. Так бутылку не достать, нужно собраться с силами и приподняться.

Что это?

Что это?!

Я прикована к кровати. Как собака на цепи прикована к своей будке. Перед будкой в миске лежит кость -  рядом с кушеткой на табурете бутылка с водой.

Новый приступ животного страха сдавил все внутри. Хочется немедля вырваться из этой темноты, освободиться от этих оков.

Страх сменяеться яростью, но цепь не поддается. Немая беспомощная ярость разбивается о ее холодную отчужденность. Холоднaя отчужденность. Истерика. Крик, раздирающий грудную клетку. Удушливые слезы.

Слезы выполоскали душу, вымыв из нее все эмоции.

Остался только страх. Тупая ноющая боль.

Больше нет илюзий.

Март

Больше нет надежды. Надеяться не на что. Дальше будет только хуже. Не знаю, почему так противно. Противно жить. Больше всего я противна сама себе. Вот что значит чувствует каждая изнасилованная женщина. Эта грубая омерзительная сила, разрывающая плоть, оскверняет не только тело, но и душу. Порабощает человека, уничтожая его мир и его  самого в этом мире.

Личности больше нет, эго умерло, осталось лишь прекрасное поруганное тело сказочной принцессы с золотыми волосами. Тривиально. Похоже на дешевое кино… он снимал кино. Все, что он со мной сделал, он снимал на камеру.

Как же отвратительно мерзко! Противно! Я противна сама себе. Это правда происходит со мной? Как я хочу сейчас проснуться. Тихо умереть в этом мире и проснуться далеко-далеко отсюда, и никогда не вспоминать этот кошмар. Щипаю себя, пока сквозь кожу не продавливается запекшаяся кровь, рву на себе волосы, но не просыпаюсь. Страшно.

Дальше будет только хуже. Я как камень, летящий в пропасть. Как много причин не долететь до дна? Их невероятно большое количество. Потому что, если ничего не придумать, там внизу, камушек ждет удар такой силы, что он разобьется вдребезги, на сотни осколков, песчинок и пылинок. Почему так упорно не происходит ничего, что помешает моему стремительному падению, не даст достигнуть непостижимо внезапного дна?

Каждый миг жизни может стать последним. Жаль, что я поняла это только теперь, когда это радует, а не огорчает.

Глава третья

Ноябрь-декабрь

Венгрия. Вторую неделю сидим в дешевом отеле. Сидим: я и еще четыре девочки. Две землячки – с Украины, Луганская область. Одна русская, через Украину транзитом. Еще одна – казашка, очень красивая, модель как будто. Все едут на заработки в Европу.

Одна украинка даже детей оставила дома. Послушала ее историю, даже страшно. Как бывает… детей кормить нечем. Страшно. Заработать на кусок хлеба своим детям, при этом не видеть, как они взрослеют. О чем они думают, когда матери нет рядом? О чем мечтают?

Казашка даже по-русски не говорит, по-английски только хмыкает. Видит себя при этом на обложках всех самых модных таблоидов. Бархатное будущее цвета гламура. Она правда красивая. Как лилия среди тернов. Жалко ее. Молoденькая совсем еще. Даже цену не сложит красоте своей. Сколько ей цвести? Чем ярче цвет, тем короче пора цветения, тем больше случайных глаз, тем больше жадных рук. Уж я то знаю, что значит быть красивой.

Вторая украинка и девочка из России все время молчат, как будто создали тайный союз, опечатаный тайной молчания. Обе они полностью погружены в собственные мысли. Мысли грустные, точно. Хоть лица их сковала как будто каменная маска, глаза слезятся и это не слезы счастья.

Я чувсвую себя в этой кампании несколько неуютно. У меня всегда было достаточно сил переносить чужое несчастье, но теперь, в этом забытом богом отеле, в чужой стране, уже две недели…  Это слишком. Скорей бы Халил вернулся. Он взял все документы и поехал в Иорданию, чтобы оформить оттуда официальный вызов. Все оказалось не так просто, как я ожидала. Ну что ж, «восток – дело тонкое».

7 января

Сегодня все улыбались и желали друг другу счастливого рождества. Но на душе неспокойно. На душе кошки скребут, по-крайней мере у меня. Да и  у остальных тоже. Состав сменился почти полностью. Из старых осталась только казашка. Она уже научилась произносить некоторые русские слова почти без акцента. Мы часто разговариваем и спим под одним одеялом. Одеял на всех бывает не хватает. Я привязалась к Сати, так ее зовут. Она ко мне тоже. Наверное, мы даже подружились. Хотя мы совершенно разные: она выросла в степи и волосы ее пахнут полынью, а мои пропитаны смогом промышленных районов, ее с детства приучали к работе, меня к ответственности, ее долгом было почитать традиции, а моим - делать уроки, она любила петь и танцевать, а я - читать стихи и вести дневник. Я и Сати – люди из разных миров. У нас не было точек соприкосновения. Мы бы никогда не стали даже общаться, а тут как-то странно подружились. Такая вот дружба по обстоятельствам.  

На свободные места вселились новые девочки, в основном с Украины. Теперь живем всемером. Впрочем, девочки пропадают также внезапно, как и заселяются, иногда даже не забрав свои вещи. Нам ничего не объясняют. Без документов в город не выпускают, только в сопровождении не то охраны, не то конвоя. Одна прогулка раз в две недели. Странное чувство – места не хватает. Хочеться выйти, а некуда. А еще тревога, постояная тревога. Ощущение чего-то, что уже давно случилось. Как несложившийся пасьянс. Карта изначально легла не верно, но известно это становится только по мере того, как карты переворачиваются. Халил все не едет. Поймала себя на той мысли, что впервые подумала о нем за последние три дня. Еще недавно я могла думать о нем три дня без перерыва.

Январь

Иллюзии рассеялись. Сегодня на моих глазах избили девочку из Житомира за то, что она позвонила домой.

Я пленница. Мне страшно.

Февраль

Этот отель – это распределительный пункт, лишь маленькая точка в начале хорошо организованного трафика. Мы - живой товар. В основном идет поток, конвеерная лента. Бордели, эскорт-агенства, уличная проституция. На каждый товар свой покупатель. Это рынок, со своей блядской экономикой. Всегда называла вещи своими именами, а сейчас боюсь назвать себя блядью. Но ведь я ею еще не стала. А зачем я здесь? Других здесь не держат. Тревога не проходит, только усиливается. Почему мы здесь уже так долго, я и казашка, если все определено. Значит, мы особенные.

Февраль

На особенный товар спецзаказ. Сегодня забрали казахскую принцессу. Сати была уверена, что едет на курорты Испании танцевать в каком-то шоу, а отправилась на потеху какому-то любителю экзотики.

Я все поняла: мы здесь ожидаeм своих заказчиков. Я осталась одна, среди десятков, сотен других - таких же, как и я. Но ведь я же особенная. Я красивая и за мою красоту, мои золотые волосы и голубые глаза кто-то готов платить по специальному тарифу.

Сегодня, когда приехали за Сати, они встали прямо над нами и разглядывали как породистых лошадей. Потом долго торговались, оплевывая наше человеческое достоинство разными цифрами. Даже не напрягаясь тем, что мы их слышим, выкрикивали цену за ценой на своем лающем языке. Не знаю, что сломалось во мне сегодня, но я почувствовала тупую ноющую боль, там где душа, там, где бывает стыдно или страшно.

Сегодня я стала рабыней.

Февраль

Девочек бьют все чаще. Или это я здесь так долго, что перестала различать дни и недели. Но меня за все время пальцем никто не тронул. Может на самом деле все у меня хорошо и завтра приедет Халил и заберет меня с собой. Мой любимый Халил.

Как будто ничего и не было. Не было этого отеля, этих обездоленных женщин, этих слез, этих поломанных судеб.

Но ведь все это было. Все это есть.

Глава вторая

Октябрь

Снова сломался лифт, и я снова поднималась на восьмой этаж пешком. Может, это и к лучшему. В лифте всегда воняет. Странно, что когда он работает, большинство выбирает брезгливо задерживать дыхание, или просто перетерпеть это зловоние вместо того, чтобы дать нагрузку атрафирующимся мышцам и дыхательной системе. Почувствовала отдышку уже на пятом, хотя в детстве занималась танцами. Засиделись мы, с нашим бешеным ритмом жизни. По пути встретила двоих, они наверное со мной не согласятся. Первая – училка, поднималась на одиннадцатый с полной сумкой тетрадей. Взяла работу на дом. Представляю себя на ее месте, с полной торбой чужих анализов. Майонезные баночки даже снятся уже.

Вторые спускались, но им не легче. Кто-то выезжал. Машину перед входом в подъезд грузили мебелью, тягая ее с седьмого этажа. Кто сказал, что в нашей жизни не осталось романтики?

28 октября

Он спит рядом.

Что же это за хитросплетение? Что за узелки? Кто вяжет между собой эти нити человеческих дорог? Как бы хотела я взглянуть на это макраме. Диковинные, наверное, узоры. Вот он… спит сейчас в моей постели. Прекрасен как бог, или полубог – разницы я не почувствую. А скорее, как дьявол – это то же самое, даже ближе к сути. Луна ласкает его обнаженное тело, выбеливая темно-шелковую кожу. Спина мерно вздымается, изменяя рельеф, снова опускается. Прямо как на занятиях йогой: медленно вдох, выдох. Вдох…Не удержалась. Обняла его сзади и прижалась. Крепко крепко. Неужели так бывает? Вот он рядом, и он мой, целиком и полностью. Мой «свет полной луны». Мой Халил.

Это моя судьба. Я была рождена для счастья. Каждый человек рожден для счастья. Мы почему-то всю жизнь убеждаем себя в обратном. А ведь все, что нужно - это увидеть того, кто рядом. Заглянуть в его глаза, заговорить. Споткнувшись об этот счастливый узелок, не обругать его последними словами. Не так много этих узелков вплетает в наши судьбы невидимая прялка.

29 октября

«Расцветает душа, как весенняя роза,

И былые печали рассеялись в дым.»

Теперь у меня есть свой брюлик. Халил назвал его «слезой Аллаха», а заплаканный кулончик алжирским узелком любви.

Он хочет, чтобы я поехала с ним. K нему на родину, в Иорданию. Там живут его отец и мать и он хочет получить их благословение.

Хочет, чтобы нас обвенчали в древнем священном городе Петра. Ведь это так прекрасно – не потерять веры. Способность Верить делает человека сильнее, а израненную душу излечивает целебным бальзамом. «Поверь мне, счастье только там, где любят нас, где верят нам».

Потом мы поедем в Грецию, где ему нужно уладить все вопросы по работе. Он управляющий большим отелем. Это классно. Как бы там ни было, а я не собираюсь жить за счет мужчины, который рядом. Сделаю карьеру в отельном бизнесе. Начать можно с малого. Впрочем, поживем – увидим. А сперва – медовый месяц.

Ноябрь

Проехали границу в Чопе. Я очень устала. Отключилась. Спала почти сутки. Снились заснеженные горные пики и огромных размеров, покрытое идеально гладким и прозрачным, как стекло, льдом, озеро. Я с необъяснимой безудержной радостью хватаю чистый морозный воздух и бегу по замерзшей воде, обгоняя собственный смех, который, вырвавшись из моей груди, тут же зaмерзает причудливым узором. Красиво. Оказывается, змоции очень красивые на вид. Какя из них самая красивая? Возьму на память.

Глава первая

…декабрь…

Как надоело это серое окно. Каждый день смотреть в него. Это уже стало вредной привычкой. Как же я устала от этой дурацкой привычки. Одно и тоже. Неважно днем или ночью. Неизменно серый пейзаж: коптят заводские трубы, одинаковые люди с серыми лицами бегут куда-то, наступая на собственные следы, серая улица уходит за горизонт, где темной тенью возвышается гигантский терикон, словно спящий Везувий. Когда он проснется? Скорей бы. Это придаст хоть какой-то смысл существованию этого нелепого города. Не зря же назвали его Краматорском.

В этом крематории сгорают без следа жизни и судьбы. Зачем я здесь родилась?

С наступающим. Сегодня обедала в какой-то забегаловке. Передо мной работяга взял комплексный обед и сто пятьдесят, вместо кампота. Я тоже сегодня напьюсь. Новый год все таки. У нас тут все пьют. Интересно, знает еще хоть кто-то кроме меня что сегодня новый год. А какая разница, все равно пить.

Андрюша знает. Он даже столик нам заказал в кафе. Я его люблю.

Все мужики козлы. Подарил мне цветы сегодня, зажег свечи, открыл бутылку вина… а когда лег на спину и закурил назвал меня чужим именем, сволочь.

Как мало нужно женщине для счастья – протсто быть обманутой. Он обманывал меня полгода, говорил, что любит. Полгода я была счастлива. Так что же лучше, горькая правда или сладкая ложь?

Теперь я немогу уснуть, ничего не ем, и ненавижу его.

Какие же мужики козлы…

Сегодня снова подарили цветы. Целых два букета.

Первый на работе. Из тех, что рубль штучка, два рубля кучка. Там эту красоту и оставила в баночке майонезной прямо на столе в кабинете. Благо баночек хватает в нашей лаборатории.

Второй букет точно такой же - Андрей мириться приходил. Швырнула ему в морду. Жаль, что баночки майонезной под рукой не оказалось, желательно с анализами. Швырнула бы и ее.

Холодно как. Скорей бы Bезувий проснулся.

За что он так со мной?

На майские ездили с девчoнками на природу. Погода подвела - все испортил серый дождь. Но хоть чуть-чуть отвлеклась, развеялась. Передумала краситься – девчонки отговорили. Черный говорят не мой цвет, да и как Златовласке с черным.  Стала чаще смотреть в зеркало. Вспомнила, что была королевой школы. Снова стала мечтать. Это отвлекает. От обыденности, серости, усталости, придает силы стремиться вперед, к своей цели. Ведь неисполненые желания разрушают инутри.

Больше всего хочеться лета. Скорей бы отпуск.

Вчера вернулась из Турции. Нет слов – одни эмоции!!!

На море я была второй раз в жизни.

Первый раз еще в детстве, когда мне было лет шесть или семь, бабушка возила меня в Очаков. По географии были одни двойки, поэтому не помню, там вродe как и не море. Залив, что ли? Да я и его не помню. Помню только вода соленая.

 А тут… Нет слов – одни эмоции.

Все разноцветное, даже ночи, особенно ночи… Его зовут Халил. Он сказал это означает «свет полной луны». А  меня он называл «светом солнца» за мои золотые волосы. Вдыхая их аромат каждое утро, он шептал мне в ухо, что сияние наша общая сущность, рождающая своим единством чувство неземное. Наслаждение доступное одним лишь богам и влюбленным. Каждую ночь он писал новую песню, без слов, на моей нежной коже, в темноте, в радости. Это была симфония поглощения чувств. В основе ее таилась незавершенность тайны, котрую мы каждую ночь страстно стремились познать, даря друг другу бесконечные мгновения экстаза.

Мы провели  вместе одну неделю. За эту неделю я умерла, родилась и прожила заново целую жизнь.

Лишь когда мы прощались я заметила, что он практически не говорит по-русски. Он обещал написать и я оставила ему свой адрес и номер мобильного. И уже по пути в аэропорт, весь автобус помогал мне расшифровать присланую им русско-английскую sms-ку турецкими буквами, спустя десять минут после того как мы отъехали от отеля, который покорила простая украинская медсестра - королева красоты из далекого холодного Краматорска.

Сегодня самый счастливый день в моей жизни. От Халила пришла sms-ka: «28 октября прилетаю в Киев рейсом №_. Встреть меня».

Как мало нужно женщине для счастья.

Обрывки ее памяти.

                     (ненаписанный дневник)

-     Туда смaтры, - сказал седой с резким восточным акцентом, указывая на телевизор.

Он нажал кнопку на пульте и через секунду экран стал зернисто-серым, как сухой асфальт. Прошло еще несколько секунд и появилась картинка. Запись была плохого качества, но девушка сразу различила все детали: посреди плохо освещенного помещения, похожего на подвал, на стуле сидела женщина, со связаными за спиной руками. О ее возрасте сказать было сложно, так как опухшее лицо представляло собой кроваво-синее месиво, а рот с кляпом был заклеен скотчем. Впрочем сложно было бы сказать и о поле, если бы не длиные растрепаnые волосы, как перепачканые, утратившие свой блеск солнечные лучи, как обесценившееся золото, как вытоптаная пшеница, похожая теперь на безжизненное сено…

Девушка отвела глаза от экрана и вопросительно взглянула на седого. Он все так же сидел на стуле. Солнце светило ему в спину и вместо лица она увидела лишь темное пятно. Но в этой темноте она четко различила, не увидела, скорее почувствовала холодный и острый как нож взгляд. Этот взгляд пронзил ее насквозь и она не дожидаясь приказа вновь отвернулась к экрану.

…Тем временем, в кадре появился мужчина. Это не был извращенец в кожаном белье с железными шипами. Одет он был просто: джинсы и рубашка. Но лицо его скрывала маска. Мужчина подошел к блондинке, не говоря ни слова, взял ее за волосы и резко рванул назад так, что она свалилась со стула, ударившись головой о каменный пол. Она застонала. Он же без каких либо эмоций в своих размереных движениях начал бить ее ногами. В живот, грудь, по лицу. Он бил не целясь. Она корчилась и извивалась, подставляя тем самым под удары разные чaсти своего некогда прекрасного тела…

При виде этого зрелища, девушка ощутила как по ее спине пробежал холод. Может сквозняк? Но ей на самом деле стало не по себе. Экзекуция на экране не была изысканой, не отличалась изощренными пытками. Все было примитивно просто и от того страшно. Как в жизни.

…Мужчина в маске закончил избиение блoндинки. Он снова взял ее за волосы и поволок по полу в дальний угол, где валялся грязный матрац. Бросив там свою жертву, он вернулся к видеокамере и на какое-то время пропал из кадра, перемещая ее к месту дальнейших событий. Картинка запрыгала, затем остановилась – крупный план – изящная ножка с маленькой симпатичной божьей коровкой, вытатуированой на лодыжке. Камера медленно поползла вверх по ноге, на миг задержалась на расцарапаной коленке, затем шикарные округлые бедра, прикрытые лишь тонкой тканью легкого платья похожего на ночнушку, еще выше, дрожащий беззвучным плачем плоский живот, грудь третьего размера – прекрасное тело – еще выше, шея, со вздувшимися, готовыми разорваться жилами…

      Увидев шею, девушка будто очнулась от загипнотизировавшей ее на какие-то мгновения красоты. Она ощутила как к ее горлу подкатил тошнотворный комок. Она больше не желала видеть этого, но комок перекрыл путь наружу для голоса, а холодный взгляд хозяина, который она ощущала каждой клеткой своего тела, пригвоздил ее, парализовав и силу и волю.

…Камера остановилась на лице блондинки немного дольше, словно любуясь этим сюрреалистическим портретом. Даже увечиям оказалось не под силу скрыть красоту. Теперь красота была написана извращенными красками насилия и не человеческой жестокости. Обласкав красоту, камера вновь взяла общий план.

В кадре вновь появился мужчина в маске. Он растегнул ширинку, стянул джинсы и без церимоний, грубо овладел своей жертвой. Это длилось не более минуты. Изнасиловав блондинку, он молча встал и ушел из кадра. Его не было около двух минут. Все это время камера безучасно созерцала истерзаное тело. Затем он появился снова. В руках у него был простой кухонный нож. Он склонился над блондинкой и просто, без слов и резких движений перерезал ей горло…

Комок не выдержал давления и его прорвал непроизвольный крик. Девушка закрыла рот руками, заставляя себя замолчать. Она все еще смотрела на экран, но не видела уже ничего. Перед глазами у нее потемнело. Она вдруг совершенно отчетливо поняла, что это не дешевая порнушка, что блондинка не загримированая актриса и, что кровь это не кетчуп и даже не специальная краска. Все просто, все по настоящему, поэтому так страшно. Вот что за холод она почувствовала с самого начала во взгляде хозяина, вот что парализовало ее тело и сковало дух. Эти оковы ни что иное как страх. Животный страх – безжалостный и неприодолимый. Страх, который съедает человека, уничтожая личность, перечеркивая все достоинства, стирая сознание.

Ей страх сохранил лишь одну мысль, что пульсировала теперь как оголенный нерв, который она ощущала всем своим естеством.Она совершенно ясно осознала зачем ей показали эту запись. «Меня ждет тоже самое. Меня ждет тоже самое.» - повторяла она себе. Когда где-то вдали она услышала, словно успокаивающий ее, уже знакомый голос, с резким восточным акцентом: - «Работать будэшь хараше, клиент дывольний – все хараше будэт. Збэжать хочешь – будэт как в кино.»

Темно. Но не так, как в чулане. И не так, как бывает, когда вдруг гаснет свет.Так темно, что страшно ступить даже шаг, чтобы не провалиться в бездну. Так темно, что страшно шелохнуть рукой, чтобы не натолкнуться на крышку гроба. Так темно, что кружится голова и к горлу подступает тошнотворный ком. Страшно задохнуться этой тьмой.
Холодно. Но не так, как в морозильной камере. И не так, как бывает, когда провалишься под неокрепший лед. Так холодно, что чувствуешь, как загустевает кровь в жилах. Чувствуешь, как тяжело сердцу продавливать эту вязкую, липкую жижу. Еще страшнее.
Страшно. Но не так, как перед лицом врага. И не так, как бывает, когда оказываешься на операционном столе, под скальпелем эскулапа. Так страшно, что начинаешь ощущать физическую боль от того, что страх пожирает тебя. Сначала ОН селится внутри, в животе, где-то между желудком и солнечным сплетением. Там начинает свою трапезу. Неспеша, как настоящий гурман, но аппетит приходит во время еды. ОН крепчает и разростается, заполняя собой всю человеческую сущность. ОН хищно пожирает все чувства и эмоции. Проглатывает, не пережевывая и, когда не остается больше ничего, впивается в плоть, разрывая ее изнутри. ЕГО холодные клыки, как острые бритвы, они режут, рвут, кромсают. Они не оставляют никакой надежды вырваться из ЕГО ненасытной пасти, а горячее зловонное дыхание согревает терзаемоe телo, даря жалкой грешной душе вечную жизнь. Вечный кошмар, вечная боль, вечная мука.
 
Лишь теперь, скорее как насмешка, чем как надежда на спасение, в черной пустоте вспыхивает далеким холодным светом маленькая точка. Это Сириус, это знак, теперь  Oн будет нести любовь до скончания эры.  «Я должен быть там, я должен это видеть...»

Факел коптит грязным светом, обнажая грубые каменные своды просторной пещеры, посреди которой возвышается большой, правильной формы, словно высеченный из скалы неизвестным зодчим, утес. Утес, видимо, служит жертвенным камнем, или алтарем, потому что на нем лежит тело человека, завернутое в саван. Факел приближается, возвышаясь над утесом и его тяжелой ношей, где наконец замирает, освещая пещеру, тело и самого факелоносца. Его могучий силуэт также подобен скале, а серое лицо также, словно вырезано из камня.
- Вот, я и настиг тебя, Сантилло, вождь диких народов севера, владыка безплодных земель, отверженных селений, десяти тысяч телег, груженых чужим добром, табуна из сотни тысяч отборных жеребцов и неисчислимого стада скота... - Его голос рокочет глухо и раскатисто, как далекий камнепад. - Несметные полчища твоих свирепых воинов не защитят тебя теперь, когда мой праведный гнев... моя жажда мести будет утолена. Сегодня память о великом царе оставлена его народом в холодном могильнике. Также будет предана забвению и память о его героических подвигах.
С этими словами человек-скала обрушивает факел, вместе со своим гневом, на усопшего. Саван, видимо пропитанный горючими маслами, вспыхивает мгновенно. Лицо факeлоносца из каменно-серого в тот же миг окрашивается кроваво-огненным. Он продолжает свою надгробную речь:
- Больше не будешь ты разрушать и грабить, не будешь насиловать и убивать женщин и детей. Не разрушать тебе больше семей и не ломать человеческие судьбы. Ты погряз в своей непомерной алчности к богатству и власти, хищной животной похоти, необузданной и беспричинной жестокости. Ты хотел укрыться от справедливости этого мира в царстве мертвых, но я не дам осуществиться твоим планам, и этот адский огонь, в который я поверг твое тело, это лишь начало... Теперь, когда я настиг тебя на этом смертном одре, тебе не спасти свою душу.
Савaн догорает, обнажая плоть, разрываемую угасающим огнем. На лице покойника беспощадное пламя оставляет уродливую гримасу невыразимого ужаса.
- Вижу, ты узнал меня, призренный царь. Ну, что ж, ты будешь помнить меня вечность. - Свободной рукой он выхватывает простой рыбацкий нож из-за пояса, склоняется над обгоревшим трупом и двумя твердыми движениями вырезает тому глазные яблоки. - Отныне, вечность будешь ты скитаться между мирами и не сможешь найти дорогу ни в рай, ни в ад... И ни у кого не сможешь спросить, куда тебе идти. - Отрезает язык.
 Покончив с глазами и языком, справедливый судья и палач всаживает нож по самую рукоять трупу в живот.
 - Ты всегда сытно ел и пил, никогда и ни в чем не ограничивая себя. Отныне, ты вечность будешь мучим голодом и жаждой, и вечность не сможешь насытиться. - Он коротким рывком распарывает брюхо и вываливает на пол его содержимое.
- А теперь, - говорит он ликующе-торжественно. - Когда настоящее уже стало прошлым, я позабочусь о будущем.
Вестник справедливости снова сверкает ножом и на полу, в кровавом месиве, оказываются гениталии его безмолвной жертвы.
- Род твой отныне проклят и не подарит больше этому миру ни единого мужа. И последнее... - он вновь склоняется над телом и спустя минуту, рука сжимавшая до этого карающий нож, сжимает уже багровое небьющееся сердце. - Это я заберу с собой.
Черный ангел уходит, унося с собой переполненное свирепой злобой сердце и коптящий свет факела, погружая все в крoмешную тьму.

Во тьме вдруг вспыхивает яркое пламя, но освещает оно уже не пещеру: на перекрестке двух дорог, уходящих далеко за пределы света, в неизвестность, пылает огромных размеров дуб без листвы. Он горит, не згорая. Он лишь скрипит и стонет, обращая свои мольбы к небесам, в надежде выпросить хоть каплю дождя. Но в небе нет ни единого облака, а только игривые россыпи звезд и безучастная луна созерцает эту вечную муку.

Мрачный частокол сухих скрипучих стволов, скозняк умело превращает в дирижируемый оркестр, с таким же мрачным репертуаром. Сквозь беспорядочнo сцепившиеся охапки веток, видны бледные пятна тяжелого свинцового неба.
Лесная чаща не даёт ни единого шанса молодой женщине, с  грудным ребенком на руках, определить время суток и стороны света. Ребенок плачет и кричит, в унисон зловещей симфонии леса. Мать прижимает свое дитя к груди, и гладит, пытаясь успокоить его, но ничего не выходит. Каждый новый крик превращается в седой волос на ее голове, каждое всхлипывание  в рубец на сердце. На лице ее застыла маска тревоги, невыразимой печали и обреченной безнадежноти. Лишь губы нервно дрожат, движимые сакральными молитвами.
Она кладет ребенка на развилку гигантского дерева и отступает шаг назад, скрывая свой страх в  пляшущих на земле тенях. Её бледное лицо, как луна - без света и тепла. Сквозь дрожащие губы вырываются обрывки слов и острый запах слез.
- Прости, Сантьяго...прости меня, сыночек...прости...
Ребенок отвечает криком, но крик этот разбивается о непреодолимую для него стену из пустоты. Он в отчаянии призывает лесных духов лишить его жизни, тем самым наказать, предавшую его, мать. Духи слышат этот зов. Они являются, ранят жертвенное тело младенца, превращая его в гнездо термитов. Кровь, струйками запекшаяся на стволе, превращается в ходы термитов, которые те устраивают дабы защититься от мира. Детский крик становиться тише, пока не смолкает вовсе. Ему на смену приходит гипнотический шум издаваемый армией божьих тварей, неустанно работающей сотнями тысячь челюстей. Этот шум способен свести с ума, и лишь он встречает уже обезумевшую мать, вернувшуся в поисках собственной души. Она опускается на колени перед гнездом и начинает поедать его, отламывая трясущимися руками источеную и кишащую термитами, некогда плоть, а ныне трухлявую древесину. Она жадно заглатывает  добычу, совершая свой дикий ритуал. Но чрево ее не принимает этой пищи, исторгая её наружу, распостраняя вокруг зловоние, страшные болезни и дух смерти. Одержимая злыми духами, в промежутках между приступами рвоты, она в кошмарном бреду повторяет одно лишь слово: -,,inticium...inticium...,,

СОН 3.

Темно. Мерное сонное дыхание древнего города ощущают на себе лишь невесомые шифоновые и парусиновые шторы. Они то вздымаются, наполненые жизнью, то пропадают в черных щелях оконных и дверных проемов.
Ничто не предвещает беды, когда небо озаряет свет падающей звезды. Она очерчивает дугу, которой позавидовал бы сам Эвклид, если бы увидел это зрелище. Но он спит, как и сам город.
Звезда несется к своей цели, раскаляя воздух, а из-за черной линии горизонта взмывают ввысь сотни таких же звезд, устремляясь вслед за super nova.
С первым приступом резкой боли раздаётся пронзительный крик:,, Греческий огонь,,!!! Этот крик подобно волне вздымается над городом. Но волна не в силах противостоять цунами огня, которое в следующее мгновение обрушивается на вековые стены, завершая свой путь небесным сводом. Изобретение военного гения прошлого, непревзойденное и по сегодняшнюю страшную ночь, несет с собой  разрушение и смерть.
Город погружается в кошмарный хаос. Он задыхается в густых клубах едкого дыма и стонет от невыносимой боли. Его ветхое тело, изрезаное временем и сухими пустынными ветрами, не в состоянии выдержать атаки универсальной военной машины, направляемой всемогущей рукой богoподобного Цезаря.
Древний город повержен, вместе с такими же древними истинами, хранимыми в его стенах.
,,Мудрость сильнее силы, мудрее силы, древнее силы... ,, - страшными хрипами стонет само его сердце. Оно умирает, сгорая в адском огне варварской страсти. Огонь уносит в холодную вечность забвения мудрость тысячелетий: сотни, тысячи священных манускриптов, папирусов и пергаментов. В них, с точностью до шага вычислена окружность Земли, проложен курс её вокруг божественного светила, описаны законы жизни, космоса и безсмертия, анатомировано и изучено человеческое тело, чем доказано, что разум в голове, а не в сердце, и душа...
Мировая душа умирает этой ночью.


Снова темно - так легче справиться с болью.

В огромном, богато убраном шатре, на троне восседает человек. Его смуглое , уже немолодое лицо, укрыто ухоженой окладистой черной бородой. Глаза его закрыты, а линия бровей, словно тень от крыльев коршуна, предупреждает об опасности каждого, кто приблизится к нему.
В шатер осторожно, согнувшись пополам, ступает другой.
- О великий владыка мира, незгасаемое солнце своего преданного народа, султан Омар ибн Хаттаб, - говорит он нараспев.
Султан устало открывает глаза и сдавливает взглядом трепещущее сердце нарушителя его покоя.
- Чего тебе? - наконец сухо отвечает он.
- Что прикажешь делать с Александрийскими рукописями?
- Ты о библиотеке? - султан недовольно озадаченно сдвигает брови.
- Да, владыка.
Султан встает с трона и медленно идет по кругу, поглаживая эфес меча, который висит у него на боку, инкрустированый россыпью драгоценных каменьев.
- Если в этих свитках записано тоже, что и в Коране, - говорит он подумав, - то они бесполезны. Если же в них нечто иное, тогда они вредны и их необходимо уничтожить.
- Уничтожить?
- Я завершу то, что четыреста лет назад не удалось Цезарю... растопить мне сейчас баню на этих свитках. Я очень устал и хочу раслабиться. - Он вновь опустился на трон, погружаясь в мягкие подушки, которыми тот  выложен. - Стой, раб, я хочу чтобы Амру присоединился ко мне в купальнях, мне нужно говорить с ним.
Раб удаляется. Владыка вновь закрывает глазa и мир погружается в тьму.

СОН 2.

В лесу, насквозь пронизанном солнечными лучами, по укатанной, петляющей  между исполинскими вековыми дубами дороге, ползет крытая телега. На её корме, измазанный грязью и дорожной пылью, герб доминиканского ордена.
Путников двое. По виду, оба монахи, оба с четками и капюшонами, и оба пьяные. Они поют и громко  смеются, поддерживая свою кондицию содержимым пузатого бутыля, который передают друг другу, как эстафетную палочку, обменивая её на вожжи.
Две лошади мерно ступают, отбрасывая причудливые тени и тяжело сопя.
Внезапно на их пути, словно материлизoвавшись из воздуха, возникает лесная фея, с волосами черными, как смоль.
Лошади хропят и пятятся назад.
- Прочь с дороги, цыганка! - орёт тот, что с бутылкой. - Как ты смеешь задерживать нас, поcланников священногo Ватикана, во имя исполнения воли Господа?
- Не говори за других, Инститорис, -холодно отвечает цыганка. - Язык дан человеку, чтобы отвечать за свою душу, а не за того, кто сидит рядом.
- Ты знаешь меня? - властным голосом спрашивает другой монах.
- Кто же не знает отца Алесандро, посланника святейшего папы Иннокентия восьмого? Summis desiderantes. А я знаю все?
- Как твое имя, цыганка? - продолжает свой допрос посол веры.
- Кaссандра! - отвечает она, с изящными нотками надменности в голосе.
-Что ты делаешь здесь, в лесу, одна?
- Я не одна. Одна я не справлюсь с диким зверем. А в лес меня загнали люди. Они не дают чинить мне промысел, с которого я живу. Дрессируют свою совесть.
- Что у тебя за промысел? Ты читаешь судьбы по рукам, картам и звездам?
- Нет , я торговка.
- Покажи нам свой товар.
- Хорошо, но помни, кто смотрит, тот тоже платит. - Она делает несколько шагов в сторону и негрoмко зовет: - Мария!
Тотчас, из-за густых еловых веток показывается девочка, с белым и чистым, как снег, лицом и покорными глазами. Цыганка берет её за руку и подводит к телеге.
- Это моя дочь Мария, - говорит цыганка. - У кого из вас есть золотой рог, чтобы испить нектар её молодости, сок её девственной жиненной силы?
- У меня,  - хищно твечает Инститорис, подбирая обильно выделяющуюся слюну.
Он, забыв о бутылке, спрыгивает на землю, жадно хватает юное тело, перекидывает его через плечо и тащит свою добычу в логово, под плотную мешковину, натянутую над телегой. Задергивает за собой штору, с вышитым гербом, таким же, как и на самой телеге.
- Не завидуй ему, отец Алесандро, - заговорила цыганка. - Где зависть и сварливость, там неустройство и все худое.
- Ты считаешь себя вправе давать мне советы, читая святое писание? Делай то, что умеешь, смотри в будущее.
- Еще ты горд и властолюбив, это будит в тебе гнев и хитрость. Еще ты не знаешь покоя, потому что цель твоя недостижима.
- Какая у меня цель?
- Ты сам знаешь это, но ты не знаешь того, что движешься в обратном направлении. И даже  смерть не станет концом твоих мучений.
Внезапно из-за шторки раздается пронзительный крик и грязная ругань. В следующий миг похотливый вспотевший служитель Господа выбрасывает на дорогу послушницу в разорваной одежде.
- Грязная сука, - вопит он.
- Что случилось, Инститорис, - требует объяснений отец Алесандро.
- Эта девка - ведьма!
- В чем её вина!?
- Она ублажала себя рукой, склоняла меня к языческому ритуалу любви и прокляла , назвав меня сарацинским именем.
- Сарацинским именем?
- Да она назвала меня "Раху". Она прокляла меня! Это колдовство!
- О чем ты говоришь?
- Она отобрала мою мужскую силу!
Инститорис выхватывает из под скамьи топор, но только сейчас оба замечают, что цыганки уже нет, она исчезла так же, как и появилась. Растворилась в солнечном свете и её белокожая дочь. И где только что простиралось её жертвенное тело, остался лежать в пыли лишь деревяный крестик на кожаной нитке.

СОН 1.

Яркие цвета сначала заставляют жмуриться, искривляя лицо нелепой гримасой, и прикрывать глаза ладонью, как козырьком, чтобы окунуть их в мягкую прохладу тени. Но конструкция глаза оказывается настолько совершенной, что без сверхусилий преодолевает эту неприятность, спасибо Конструктору.
 Когда свет перестаёт резать по живому, взору открывается, спрятаная за яркими красками , но не менее яркая,живая картина. Твердь одарила этот мир плодами любви и  всего прекрасного, чем богаты хроники сущего, прошлого и будущего. Но впрочем, высокие материи можно оставить на вечерние платья для невинных путан. Может и на них хватило бы время, но все внимание привлекает на себя странное существо, с поразительно длинным носом и ушами, как легкие, покрытые нежным невесомым пушком лопухи. Они покачиваются,  и не понятно - это происходит по воле существа или под легкими, не порывами - вздохами ветра.
- Здравствуй, - вымолвило существо, миролюбиво и властно. - назови мне своё имя.
- -Александр.
- Ты сын Фетиды? Я не узнал тебя, раньше ты был выше. Вечная жизнь среди равных угнетает тебя?
- У тебя тоже знакомое лицо, но встречал я его очень давно. Тогда я уже не говорил на каку - ,,буба,,, но еще имел много друзей. Скажи, как звать мне тебя.
- Ты всё еще не можешь отделаться от памяти, этой дурацкой привычки людей. Не можешь забыть дух схватки, победы, страсти, любви, жизни, смерти. А мое священное имя ты забыл. Хотя хорошо пoмнишь мои мантры, которыми ты соблазнял юных ариек, превращая их в мед на своих устах. Несмотря на это, я никогда не считал тебя полyкровкой и искренне принял в своем сердце.
Существо медленно поворачивается и начинает удаляться.
- Как мне звать тебя?
- Ганеша, - отвечает существо, не останавливаясь.
- Куда мне идти?
- Я иду по пути этих трех звезд, -существо задирает нос вверх.
- Что это за звезды?
- Это звезды мудрости. - Существо останавливается и, сделав паузу, отвечает, опережая его следующий вопрос: - А эта, что освещает твой царственный лик и будет нести любовь до скончания эры - это Сириус. Я должен быть там, я должен это видеть.
Существо достает из-за пазухи две скользкие рыбы, жадно хватающие ртами воздух и протягивает их Александру, затем величественно трогается снова и вскоре растворяется в неземной красоте горизонта, смешивая за собой краски в сочные пятна, превращая пейзаж в причудливую палитру, излучающую свет радости и умиротворения.

7-ой день
Серое утро. Он, усталый и сонный, выходит из машины и, на автопилоте движется через двор к своему подъезду. Ему в спину маячат фарами, переключая ближний и дальний свет. Он оборачивается:
- Ну, какого еще хера?..
Машины, на которой он приехал, уже нет. Моргает фарами другая – черный BMW, припаркованный на углу.
- Чара?..- меняется в лице. – Сучара!
Он резко ускоряет шаг, практически переходя на бег, по пути нервозно избавляясь от содержимого своих карманов. Когда до подъезда остается менее двадцати метров, в тёмном проёме появляется такая же тёмная, похожая на тень из второразрядного хоррора, фигура. Он застывает на месте, как вкопанный. Тень непроглядно тёмная, абсолютно черное тело, поглощает падающее на него излучение на 99,9 %, при этом ничего не отражая, как сажа. Вдруг вспыхивает зажигалка и освещает лицо. Мясистая, щетинистая морда, на бритой голове, с сигаретой в зубах.
- Здравствуй, Александр. Сколько бегать за тобой? Чай не малые дети неразумные, в салочки с тобой играть.
- А я не бегаю, только по утрам иногда.
- Как сегодня? Забежал бы и к нам, как-нибудь, проведал старых друзей в ОБНОНе. – Подходит и кладет руку на плечо.
- Таких друзей, за х…, да в музей.
Морда недовольно качает головой, затем следует удар под дых и краткое нравоучение:
- Ты не хами, паскудник, а не то по губам получишь. Педагогика, это мой конёк. Тебе ли не знать?
- Пошел ты, - хрипит он.
- Ну-ну-ну, чего ты, пойдём к тебе, наверное, потолкуем. Не на улице же нам стоять.
- Базар тебе нужен, идём. Санкция прокурора на обыск у вас конечно с собой. А ведь я волать начну, если ко мне в дом, сейчас будете ломиться.
- Ты не глупый ведь малый, Александр. Умных люблю, умников – нет.
Подкатывает BMW. Из-за руля выглядывает еще одна морда, которую он уже видел пару дней назад, когда встречался с Чарой.
- Быкует? – заговорила морда.
- Умничает, - отвечает вторая.
- Давай его в машину.
- Поехали, покатаемся.
На запястьях туго защелкиваются наручники. Затем морда1 производит поверхностный шмон, давая при этом задание морде2:
- Иди, глянь, чего он там скинул, - тот выполняет. – Ищи только хорошо. – Еще раз лупит задержанного под дых. – Профилактика.
- Есть! Нашел!

Он сидит посреди кабинета на табурете. Руки скованы за спиной наручниками. Кабинет самый обычный: стол, пара стульев, сейф, вешалка. На одной стене календарь, на другой – часы. Зарешеченное окно. На столе лежат его деньги, ключи от дома, мобильный, несколько таблеток. Старший из мусоров сидит за столом, глядя в монитор компьютера. Начинает говорить:
- Ну, чё? Гагарин долетался, а ты у нас допрыгался. Пятерку уже имеешь. Сейчас мы еще и в берлогу твою наведаемся, - берёт со стола ключи, ехидно улыбаясь.
Он молчит.
Вторая морда ходит кругами:
 -Чего ж ты и деньги, и трубку?..деньгами разбрасываться нельзя.
-Богатенький Буратина!..- старший смеётся, затем снова углубляется в информацию, выдаваемую пк. – Открываем: Прокопенко Александр Иванович. Погоняло – Тренер. Теперь будет – «Буратина». Так картина та же, ничего нового, две судимости, одна условно. Так, пять лет на усилке. На учёте в наркодиспансере с 98-го, два раза на дурке, а это что такое – что-то новое, у-у-у, как всё запущено. – Встаёт из-за стола. – Ну, чё? Срок уже имеешь. -  Достаёт из сейфа прозрачный пакет, с белым порошком внутри, и бросает на стол, к изъятым вещам. – А это еще пару годочков. Сейчас еще интересней будет. – Кладет на стол несколько купюр, номиналом по 100. – Это уже 307-я , сечешь?
- Контролька, - сухо отвечает он.
- Говорю, ведь, умный малый. И так, что мы имеем: контрольная закупка, товар, меченые купюры. Следовательно: хранение и распространение. Итого.
Молчание.
- Молчит, проклятый.
- А ты ему кодекс покажи, Николай.
Морда берет толстую книгу в твёрдом дорогом переплёте. Подходит к задержанному и со всей силы бьёт его сверху по голове.
- Ну, как прикинул? Сколько? – бьёт ещё раз, теперь с боку, наотмашь. От силы удара переворачивается табурет.
- Посади его.
- Сидеть. – Поднимает с пола за ворот и усаживает обратно, на табурет.
- Послушай, Александр. Мне лично явка с повинной теперь твоя до жопы. Хочешь – пиши, хочешь – не пиши. Этим ты участь свою печальную не облегчишь. Сейчас я буду тебя воспитывать. – Он берет резиновую палку и подходит ближе. – Не бить, не пытать – воспитывать. Раньше, чем ты не будешь ползать сейчас на этом полу, обосцаный, в собственной блевотине, я в хату тебя не пущу. Ставь, - приказывает морде.
Тот кладёт злополучный кодекс жертве на голову, придерживая рукой. Этот размахивается  резиновой дубинкой и что есть духу обрушивает её на чёртов кодекс. Сразу бьет второй раз. Александр кричит. Третий, четвёртый… Александр теряет сознание. Из носа и ушей вытекают тонкие струйки крови.
- Не коси, паскуда. – Бьёт со всей силы ногой в грудную клетку. Табурет снова переворачивается. – Раздупли его. Только осторожно смотри, кровь, у него СПИД, я в базе нашёл, проба совсем недавняя.

После небольшой паузы экзекуция продолжается.
- Николай, принеси-ка «прокурора».
Морда выходит. Через минуту возвращается с железным ломом в руках. Мусора привычно подвешивают задержанного на лом, как на вертел, лицом вниз, в аккурат между двумя стульями. Под весом тела, браслеты врезаются в запястья. Руки начинают краснеть, потом синеть. Процедура сопровождается избиением. Работают ногами. Работают точечно: печень, селезенка. Перекур. Надевают браслеты еще и на ноги, тоже подвешивают на лом. Давление усиливается, усиливается стон, гусары отбивают свой марш по внутренним органам, терпеть такое невозможно. Опять теряет сознание.

Его отливают, окатив ведром воды.
- Давай противогаз.
Противогаз самый обыкновенный, с ,,хоботом,, . Надевают на голову задержанному, оба закуривают, и, через шланг, задувают едкий дым внутрь, перекрывая доступ воздуха. Александр, задыхаясь дымом, опять теряет сознание. Его опять отливают. Он приходит в себя, давится от кашля, начинает рвать исторгая месиво из крови, желчи и рвоты.
Процедура повторяется, но вскоре мусорам надоедает.
- Николай, давай наверное динамо-машинку нашу, сейчас через хер ему ток пустим. Или нет, стой. – сам достаёт из сейфа маленькую цифровую камеру. – Снимай ему штаны. А тебя припетушим, - на распев говорит задержанному, подходя ближе, с камерой в руках. – Улыбнитесь, вас снимают… и фото супроводом с тобой в камеру, чтоб тебя еще и там нормально встретили. – Включает камеру. – Николай, вставь ему в жопу дубинку.
- Ты не прав, начальник, - с трудом, вместе со сгустками крови, выдавливает из себя Александр. Несмотря на это, в голосе его слышны нотки несломленного духа, но на глазах предательски блестят слёзы. Они заводят мусорылу и тот, с хрипом «шо?» еще несколько раз пинает его ногами.
Александр, со слезами на глазах, просит пощады:
- Вяжи, начальник…будь нормальным…не исполняй…что написать, только вяжи…диктуй…подпишу любэ…
Морда растягивается в довольной улыбке. Садится за стол, опять начинает шариться в компьютере. Затем поднимает глаза на задержанного:
- А ты, Александр, с некоей Соболевой Татьяной знаком?
- Вам Таня нужна? – удивляется он.
- Нет, не умный, всё-таки дурак. Да уж не ты, мразь. У нас таких как ты - вон, полный обезьянник. Ну так и быть, кому как не воспитателю, уму разуму вас, тупорылых, учить. Не нужна нам твоя Таня, папашка её нам нужен. Со всем своим бизнесом, со всеми своими потрошками. Короче так, ты сдаёшь нам сцыкуху под делюгу, а я тебя не закрываю. – Делает многозначительную паузу. – Отдыхай, раны зализывай пока…
Молчание. Оно длится больше минуты и становится гнетущим.
- Хорошо, - коротко и тихо выдыхает Александр, уткнувшись в пол.
- Ну, вот и славненько, а ты боялась. Всё иди домой, мы с тобой свяжемся. Видишь, как просто. Давай, выздоравливай, не хворай, - начинает ржать, сквозь смех выдавливая слова. – Тебе нельзя.

Эпилог

  Он дома. Сидит на подушках, перед плазмой. Лицо тёмно-серого цвета, как земля. Взгляд глубокий и пустой, как пересохший колодец. В руках у него пульт д/у. Картинки на плазме меняются, повинуясь нажатиям кнопок. Канал за каналом: шоу…кино…новости…сериалы…футбол…мульты…Верховна рада…Динамит…Шарапова…няня…президент…Юля…Шева…Кличко…ёжик в тумане…Кинг-Конг…конфликт на ближнем востоке…телепузики…ВИА Гра…терорристы…стихия…кризис…реклама…реклама…реклама…еще реклама…тампоны…прокладки…чай…пиво…стиральный порошок…грязь под ногтями…накипь грёбаная…новинка…праздничная акция…скидки…полная распродажа коллекции…только до конца недели…месяца…года…дальше…что?...
Информационный поток внезапно прерывается серым шумом, на сером, как сухой асфальт, экране.